Юра позвонил в дверь трижды. Я открыла. Он стоял на пороге с дорожной сумкой через плечо и оглядывал прихожую так, будто впервые видел квартиру, в которой вырос.
«Ну, здравствуй, Тонь». Он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. «Давай, показывай хозяйство».
Хозяйство. Мама в земле сорок дней, а у него уже хозяйство.
Я отступила, пропуская его. На балконе у меня в этот час солнце ложилось на мяту и мелиссу, тимьян в глиняных плошках, базилик, который я укрываю на ночь. Юра прошёл мимо, не глянув, в гостиную. Он всегда умел не замечать того, что не приносит денег.
Я решила: пусть говорит. Сколько хочет. До самого дна.
«Метраж тут какой?» Он встал посреди комнаты, прикидывая взглядом стены. «Пятьдесят восемь? Шестьдесят?»
«Пятьдесят семь и четыре», сказала я.
«О, ты знаешь. Молодец». Он усмехнулся, достал телефон, что-то застучал пальцем. «Район хороший. За такую сейчас миллионов восемь возьмём. По четыре на нос. Нормально».
Я молчала. На кухне доходил чайник, я ушла снять его с плиты. Заварила. Душица, чабрец, ложка липового цвета, который собирала в июле под городскими липами на тихой улице за рынком. Поставила перед ним чашку. Он отодвинул.
«Ты погоди со своими травками. Дело сначала».
«Пей, Юра. Остынет».
Он не пил. Ходил.
Я смотрела на брата и узнавала его заново. Вот он открывает шкаф в маминой комнате, проводит ладонью по полкам, будто уже примеряет, что отсюда выкинуть. Вот он подходит к окну, оценивает вид. Вот достаёт телефон и кому-то набирает, и я слышу: «Да, риелтор знакомый, к среде подъедет, посмотрит, выставим». К среде. Он всё посчитал ещё в поезде.
Он ни разу не спросил, как она умирала.
«Юр». Я сказала это тихо. «Ты в больнице у неё был хоть раз за эти три года?»
Он отмахнулся, не оборачиваясь.
«Тонь, ну ты опять. У меня работа, у меня семья, я за полторы тысячи километров. Я деньгами помогал».
«Ты прислал двадцать тысяч. Один раз. На третий год».
«Я что мог. А ты тут жила, при ней, тебе же удобнее было. Квартира, готовое всё. Не на улице же сидела».
Удобнее. Вот, значит, как это называется.
Я вспомнила, как удобно было вставать в четыре утра, когда она звала. Как удобно было возить её на процедуры через весь город, держать за руку, врать, что всё наладится. Как удобно было нанимать сиделку на те дни, когда я не могла отпроситься из своей лавки, и платить ей из своего кармана, потому что брат за полторы тысячи километров деньгами помогал.
Лавка моя маленькая. Чайная, на углу, я держу её восьмой год. Травы, сборы, мёд от знакомого пасечника, керамика. Мама любила туда приходить, сидеть у окна, нюхать банки. «Ты у меня как ведунья», смеялась. Я не ведунья. Я просто умею делать так, чтобы дома пахло живым, чтобы на подоконнике росло, чтобы в чашке было тепло. Этому меня никто не учил, само пришло, от рук.
Юра в это время открывал ящики маминого комода.
«Документы где на квартиру? Надо посмотреть, что там по собственности».
Вот теперь, подумала я. Теперь можно.
«Сядь, Юра».
Что-то в моём голосе заставило его обернуться. Он сел. Наконец-то взял чашку, обхватил ладонями, отпил, поморщился, поставил.
Я достала из шкафа папку. Синюю, с тесёмками, мама такие любила. Положила перед ним. Он развязал, вынул лист.
Смотрел долго. Я видела, как двигаются его глаза по строчкам, туда-обратно, ещё раз, будто текст мог перемениться, если перечитать.
«Это что», сказал он. Не вопрос. Так, выдох.
«Дарственная. Мама оформила два года назад. Квартира моя. Уже два года как моя, Юра».
Он положил лист на стол очень осторожно, будто тот был горячий.
«Когда».
«Позапрошлой осенью. Сама захотела. Я её отговаривала, веришь? Говорила, не надо, мы с Юрой не чужие, разберёмся. А она: разберётесь вы, как же. Она тебя знала, Юра. Лучше, чем ты думаешь».
Он молчал. Долго. За окном кто-то выбивал ковёр, ритмично, глухо.
«То есть я зря ехал», сказал он наконец.
И я поняла, что это всё, что он вынес из разговора. Не «как же мама», не «прости, что меня не было». Зря ехал.
Я не торжествовала. Мне было горько за нас обоих.
«Ты не зря ехал. Ты приехал на сороковины. Завтра на кладбище сходим вдвоём. Я уже и не надеялась, что ты приедешь хоть на это».
Он встал. Постоял у балконной двери, наконец-то посмотрел туда, где зеленело. Мята тянулась к свету, мелисса пушилась, на тимьяне сидела залётная пчела.
«Развела тут джунгли», сказал он. Но уже без яда. Просто чтобы что-то сказать.
«Хочешь, дам отросток мяты с собой. На подоконник поставишь. Неприхотливая, не загубишь».
Он не ответил. Но и не отказался.
Мы сходили на кладбище. Постояли. Он уехал вечерним поездом, и в сумке у него ехала баночка из моей лавки, чабрец с душицей, и завёрнутый во влажную салфетку отросток мяты. Не знаю, прижился ли. Не знаю, заварил ли он хоть раз тот чабрец. Но я дала ему то, что было в моих руках, а не в той синей папке.
Мама всё решила правильно. Она оставила квартиру той, что была рядом. А я оставила брату дверь открытой, потому что закрывать её, как оказалось, выходит дороже, чем кажется.
Дом держится не на метрах. Он держится на том, кто в четыре утра встаёт на зов.
А вы как считаете: правильно мама распорядилась, или брату всё же причиталась его половина? Бывало у вас такое в семье, когда наследство показывало людей насквозь?
Напишите в комментариях.
Подписывайтесь на «Разнотравье».
