За три недели до свадьбы я разбила бабушкину чашку, ту самую, синюю, с золотым ободком, которую берегла двадцать лет. Просто стояла у окна, держала её в руках, думала о платье. И она выскользнула. Не выпала даже, а будто кто-то толкнул меня под локоть.
Я села на пол среди осколков и заплакала. Не из-за чашки. Из-за всего сразу.
Потому что в те дни у меня валилось из рук абсолютно всё.
Я роняла телефон в раковину. Опаздывала туда, куда раньше приходила первой. Поссорилась с Митей из-за того, какие салфетки брать на столы, белые или цвета слоновой кости, и сама же не понимала, как мы дошли до крика. Ночами не спала, лежала, смотрела в потолок и ждала какой-то беды. Беда не приходила, но и не уходила. Стояла в углу комнаты, как сквозняк.
Митя говорил: «Аня, ты просто устала. Все невесты так». А я смотрела на него и думала: нет, тут что-то не то. Я себя такой не помню.
Фата
Фату мне шила Глаша. Аглая, подруга с первого курса, единственный человек, рядом с которым я в те недели хоть немного отходила. Глаша травница, не по диплому, а по жизни: у неё на кухне сушатся пучки под потолком, в банках мята и чабрец, и пахнет так, что заходишь и выдыхаешь.
Фата вышла лёгкая, длинная, почти невесомая. Я надевала её и смотрела сквозь неё на свет, на окно, на свою комнату, и всё за этой дымкой становилось мягче, добрее. Будто кто-то накинул на резкий мир тонкое облако.
Только в последние дни и фата перестала радовать. Я надевала её и чувствовала тяжесть. Не ткани, ткань была пёрышко. Что-то другое тянуло вниз, к вискам, к плечам.
«Зайди, подгоню по росту», написала Глаша. «И посидим. На тебе лица нет».
Узелок
Я пришла к ней вечером. Села на табурет посреди кухни, фата на мне, Глаша ходит кругом с булавками во рту, подкалывает подол, что-то мурлычет под нос.
И вдруг замолчала.
Я почувствовала, как её пальцы остановились у края, там, где подшита кромка. Она присела, отвернула ткань, разглядывала шов на свет.
«Анют», сказала она тихо. «А ну-ка постой».
Она принесла лампу, поднесла ближе. Я наклонилась и тоже увидела. В кромку фаты, с изнанки, чужой рукой, грубо, не моими и не Глашиными стежками, был вшит маленький тёмный узелок. Серая нитка, какой-то комочек, что-то ещё, не разобрать. Зашито плотно, спрятано в подгиб, чтобы никто не нащупал.
У меня похолодели руки.
«Что это», только и смогла я выговорить.
Глаша села напротив меня на табурет, взяла мои ладони в свои.
«Это, Анют, называется наговор на разлад. Старая злая глупость. Кто-то очень не хотел твоей свадьбы».
Я сразу поняла кто. Перед глазами встало лицо Нелли Борисовны, Митиной мамы. Как она примеряла на меня улыбку, будто платье не по размеру. Как сказала однажды: «Рановато вы, по-моему». Как она единственная за все эти месяцы держала в руках мою фату, когда я приносила показать ткань.
«Это она», прошептала я. «Глаша, это что, правда работает? Поэтому у меня всё…»
Что сказала Глаша
Глаша сжала мои руки крепче.
«Стой. Слушай меня внимательно, один раз скажу».
Она говорила спокойно, без всякого пугающего шёпота, каким про такое обычно рассказывают. Наоборот, буднично, как объясняют, почему молоко киснет.
«Эта тряпочка не имеет никакой силы. Ни-ка-кой. Узелок не может поссорить тебя с Митей, не может разбить чашку, не может отнять у тебя сон. Нитки не рвут любовь, Аня. Их для этого просто не хватает».
«Но у меня же правда всё валится…»
«Валится. И я тебе скажу почему. Потому что ты три недели живёшь как натянутая струна. Кто-то пожелал тебе зла, ты это где-то чуяла, не понимая, и вся издёргалась. Беда у тебя не от этого комочка. Беда от нервов и от чужой злобы. А злоба сильна ровно настолько, насколько ты ей веришь. Перестанешь верить, и нет её».
«Но у меня же платье порвалось…»
«Платье порвалось по гнилому шву. Чашка выскользнула из усталых рук. Сон отняли не нитки, а мысли. Всё это объясняется без всякого колдовства, Аня. Просто ты так замоталась, что готова была поверить во что угодно».
Я слушала и чувствовала, как отпускает. Будто кто-то вынимал у меня из груди тот самый сквозняк, что стоял в углу три недели.
Лаванда
Глаша взяла маленькие ножницы. Аккуратно, стежок за стежком, распорола подгиб и вынула тёмный узелок. Положила его на блюдце, посмотрела с насмешкой, как на дохлую муху, и убрала со стола.
«Вот и весь наговор», сказала она. «Видишь, какой грозный».
Потом подошла к подоконнику, где у неё в стакане стояла лаванда, сухие лиловые веточки. Выбрала одну, самую ровную, обмяла в пальцах, и по кухне поплыл тот тихий, чистый запах, от которого плечи сами опускаются.
«Лаванда это просто лаванда», сказала она, упреждая мой вопрос. «Не оберег, не заклинание. Пахнет хорошо, спится спокойнее, и примета у неё добрая, на лад в доме. Но главное вот что».
Она вшила веточку туда же, в кромку, где был узелок. Своими стежками, ровными, чистыми.
«Главное, что теперь тут зашито не чужой злостью, а моей рукой. Рукой, которая тебя любит. Вот это и носи у виска».
Снова легко
Я надела фату.
И посмотрела сквозь неё на окно, на лампу, на Глашу, которая стояла, уперев руки в бока, и улыбалась. И мир за дымкой снова стал мягким. Лёгким. Тонкое облако, а не тяжесть.
От кромки еле слышно тянуло лавандой.
На свадьбе я шла к Мите под этой фатой и смотрела на него сквозь светлую дымку, и думала об одном: вот стоит мой человек, и между нами ничего нет, ни одной серой нитки. А у виска у меня веточка, которую вшила подруга. Своими руками. С любовью.
Нелли Борисовна сидела в первом ряду. Я подошла к ней после, обняла и сказала тихо: «Спасибо, что отпустили его ко мне». Она вздрогнула, посмотрела на меня растерянно. И, кажется, что-то в ней тоже распоролось по шву.
Мы носим близко к сердцу разное. Кто-то подкладывает нам чужую злость, тайком, в подгиб. Но рядом всегда есть руки, которые любят, и они перешьют. Главное, чтобы то, что у самого виска, было выбрано нами и теми, кто нам дорог. А не подброшено в темноте.
А у вас была вещь, которую кто-то будто бы «заговорил», а на деле всё решали нервы и чужое настроение? Как вы с этим справились? Напишите в комментариях.
Подписывайтесь на «Разнотравье»
