Два балкона смотрят друг на друга через двор. Мой и Риммин. Между ними двадцать метров пустоты, бельевые верёвки и тополь, который никто не сажал, а он всё равно вырос.
Мой балкон зелёный. Снизу доверху. Базилик в ящиках, мята лезет через край, у перил вьётся горошек, на солнечной стороне дозревают помидорки-черри размером с напёрсток. С утра я выхожу туда с чашкой чая, и пахнет так, будто живёшь не в панельной девятиэтажке, а где-то, где есть земля.
Риммин балкон серый. Голый бетон, старая сушилка, коробка из-под холодильника, которую она всё собиралась вынести да так и не вынесла. И сама Римма, в халате, облокотившись на перила, смотрит на меня каждое утро.
Меня зовут Стеша. Степанида, если по паспорту. Я держу маленькую чайную лавку, сама сушу травы, сама смешиваю сборы. А балкон это моя радость и мой характер, весь как на ладони.
Колкости через двор
Римма начала первой.
То крикнет через двор:
«Опять развела джунгли, Степанида. У нас тут не деревня».
То пожалуется старшей по подъезду, что от моих ящиков капает вода. Хотя не капало.
То бросит, проходя мимо у подъезда:
«Тебе заняться нечем, вот ты и возишься. Нормальные люди работают».
Я работала. Просто моя работа пахла мятой, а не офисным кофе, и это её почему-то злило.
Сначала я огрызалась. Скажет про джунгли, а я ей:
«А у вас, Римма, бетон. Тоже выбор».
Скажет про воду, а я ей про коробку из-под холодильника, которая стоит у неё с прошлой осени. Двор слушал, тополь шелестел, и мы перебрасывались колкостями, как две хозяйки, которым нечего делить, кроме двадцати метров воздуха.
От этого делалось мерзко. Я уходила с балкона, заваривала себе чай покрепче и думала: ну вот, опять. Зачем я так. Сад мой, радость моя, а уходит на то, чтобы переругиваться с женщиной, которую я толком и не знаю.
Один взгляд всё изменил
А потом был тот вечер.
Я вышла полить горошек, уже в сумерках, думала, во дворе никого. И увидела Римму.
Она стояла на своём сером балконе и смотрела на мой. Не зло. Не для очередной колкости. Долго, украдкой, как смотрят на витрину магазина, в который не зайдёшь. Руки сложила на перилах, подбородок на руки, и смотрит на мою мяту, на горошек, на помидорки, будто там показывают кино.
Я замерла за своими ящиками, чтобы не спугнуть.
И вдруг до меня дошло.
Это не злость. Это тоска. Тоска по живому, по зелёному, по красоте, которой у неё в жизни нет. Бетон, сушилка, коробка. А напротив, в двадцати метрах, цветёт чужой сад, и каждое утро тычет ей в глаза тем, чего у неё не будет. Потому что не умеет. Или боится начать. Или думает, что поздно.
Колкости были не про меня. Это она защищалась от собственной пустоты.
Я тихо ушла с балкона и долго сидела на кухне. Мне стало стыдно за свои ответы. Стыдно, что я двадцать метров пустоты заполняла уколами вместо того, чтобы разглядеть человека.
Тихий жест
Утром я не пошла ругаться.
У меня в запасе всегда есть рассада. Мята расползается так, что я рассаживаю её по горшкам и раздаю кому попало. Я взяла самый крепкий кустик, пересадила в простой глиняный горшок, землю примяла, полила. Обычная мята, ничего особенного. Но живая, густая, с тем самым запахом, от которого утро становится утром.
Наши балконы соединяет общая лестничная площадка. Я вышла, поставила горшок у Римминой двери. Без записки. Без звонка. Просто оставила и ушла к себе.
И стала ждать, что будет.
Сначала ничего. Горшок стоял у двери день, другой. Я уж думала, она его выбросит или сделает вид, что не заметила.
А на третье утро я вышла с чаем на балкон и обомлела.
Горшок с мятой стоял на Риммином балконе. На перилах, на самом видном месте, на солнечной стороне. Один зелёный кустик на сером бетоне. Маленький, а видно через весь двор.
Римма стояла рядом. Увидела меня, и мы посмотрели друг на друга через двадцать метров.
Она первой не нашлась что сказать. Опешила. Открыла рот, закрыла. А потом тихо, чтобы двор не слышал, почти одними губами:
«Спасибо».
Я кивнула. И всё. Слов больше не понадобилось.
Как зелень перетекла через двор
С того горшка всё и началось.
Через неделю рядом с мятой появился горшок с петрушкой. Потом ящик, кривовато прибитый, но прибитый. Потом Римма как-то крикнула через двор, уже без яда:
«Стеша, а базилик у тебя откуда? Семенами или рассадой?»
И я кричала ей в ответ про рассаду, про солнечную сторону, про то, что мяту нельзя сажать в общий ящик, иначе она всё задушит. Двор слушал нас по-новому. Тополь шелестел тем же шелестом, а разговор шёл другой.
Коробку из-под холодильника она наконец вынесла. На её месте встали ящики. Серый балкон зеленел медленно, по горшку, по кустику, но зеленел. Я отдавала рассаду, делилась землёй, показывала, как прищипывать, чтобы куст был гуще.
Лучший ответ на зависть оказался простым: поделиться тем, чему завидуют. Не отгородиться, не уколоть побольнее, а отломить кустик и протянуть через порог. Зависть от этого не выживает. Ей нечем становится дышать.
Два балкона
Теперь по утрам мы выходим обе.
Я на свой балкон, Римма на свой. У меня мята лезет через край, у неё мята уже тоже лезет, тот самый кустик дал потомство. У обеих чай в руках. Перекликаемся через двор, через двадцать метров, которые раньше были полем боя, а стали просто двором, где растёт тополь и сушится бельё.
Два балкона смотрят друг на друга. Оба зелёные. И весь двор будто подобрел, потому что когда из окна видишь живое, и сам становишься чуть живее.
А я думаю иногда: сколько колкостей можно было не говорить. Сколько утр испортить друг другу. И как мало для этого нужно было, всего один горшок мяты, оставленный у чужой двери без единого слова.
Случалось ли вам отвечать на чужую злость добром и видеть, как человек оттаивает? Или мириться с соседом самым неожиданным способом? Напишите в комментариях.
Подписывайтесь на «Разнотравье»
