В ту субботу очередь у меня стояла до самых весов. Октябрь, вёдра с хризантемами, руки по локоть в холодной воде. Он подошёл ровно в двенадцать, как подходил четыре года подряд, и попросил пучок укропа.
«А вот и зелёный жених пожаловал», сказала на весь ряд соседка с сырами. У весов кто-то хмыкнул. Женщина в шарфе, та, что выбирала хризантемы, посмотрела на меня и улыбнулась в воротник.
И меня повело.
«Хватит ходить ко мне за зеленью, весь рынок над нами смеётся», крикнула я ему при покупателях. А потом добавила то, чего себе до сих пор не прощаю: что мне пятьдесят два, что я не нанималась быть рыночным анекдотом и что укроп в сетевом за углом дешевле, пусть там и берёт.
Он не стал отвечать. Отсчитал деньги, положил на край прилавка, забрал пучок и пошёл вдоль ряда, ни разу не обернувшись. Стало так тихо, что было слышно, как у сырной за перегородкой работает холодильник.
Через десять минут ко мне подошли из серебряного ряда
Женщина, которая торгует напротив цепочками и колечками, дождалась, пока я отпущу очередь, и встала у моего прилавка. Вид у неё был такой, будто она несёт в руках горячее и обжигается.
«Он у меня в среду кольцо мерил», сказала она. «Полтора часа выбирал. На мой палец надевал, говорит, у вас рука похожая».
Я взялась перебирать петрушку, лишь бы куда-то деть руки.
«А сегодня с утра сидел в чайной с коробочкой. Спрашивал, не мелко ли камушек смотрится. Просил до вечера не выдавать».
Коробочка была бордовая, с тугой защёлкой, я потом её видела своими глазами. И лежала она у него в кармане куртки всё то время, пока я кричала.
Ряд, оказывается, смеялся не надо мной. Ряд знал и ждал вместе с ним, просто у нас тут никто не умеет ждать молча.
Куда он девал столько укропа
Он у нас мастер: свет, замки, витрины, тележки, вода. Весь рынок держится на его сумке с инструментом. Появился четыре года назад, поменял мне лампу над кассой и с тех пор каждую субботу брал пучок зелени.
Цветов он мне не подарил ни разу. Сказал один раз: «Тебе цветы носить всё равно что воду в реку таскать», и больше к этой теме не возвращался.
Зато зимой у меня в павильоне появился обогреватель и отдельная розетка под него. Стеллаж под горшки с мятой и базиликом он сколотил за один вечер. Крышу над моим углом перекрыл в августе, в жару, сам, без разговоров.
За работу денег не брал никогда. А за укроп платил всегда, до копейки, и сдачу забирал.
Я его один раз спросила, куда ему столько зелени. «На окрошку», ответил он совершенно серьёзно. На дворе стоял октябрь.
Меня мать учила: не давай над собой смеяться, дочка. Она это повторяла так часто, что я выучила раньше таблицы умножения. И слова у меня всегда были острые, как секатор: щёлк, и стебель на полу.
Мать ещё говорила: с зеленью в руках не бранись, зелень слово запоминает. Я всю жизнь считала это присказкой. В тот вечер я мыла вёдра и вспомнила, что кричала как раз с пучком в кулаке.
Ноябрь, в котором меня перестали дразнить
В следующую субботу он не пришёл, и через субботу тоже. Стал здороваться издалека кивком, а потом взял объект в новом квартале и появлялся у нас только по вечерам, когда мой павильон уже закрыт.
Лампа над кассой замигала через две недели. Витрину потянуло, тележка заскрипела так, что покупатели оглядывались. Я вызывала чужого, платила по прайсу и стояла рядом, пока он делал вдвое дольше и вдвое хуже.
Ряд перестал шутить. Вот это оказалось страшнее всех шуток, вместе взятых. Соседка с сырами сказала мне только один раз: «Ну ты и сделала», и больше про это не заговаривала.
Покупатели спрашивали, где наш мастер. Я отвечала, что на объекте, и каждый раз с ровным лицом, как будто отпускаю сдачу.
Я попросила соседку передать ему, что не хотела. Он передал в ответ: «Скажи, что я зла не держу. Правда не держу». Вот это «правда» меня и добило.
Тогда я подкараулила его у служебных ворот в пятницу. Он слушал молча, смотрел в сторону, и от этого молчания меня снова понесло: «Что ты стоишь, скажи уже хоть слово». И ушла первой, хлопнув калиткой. Уходить первой я умела всегда.
В павильоне у меня всё было свежо: вода налита, зелень стоит, розы в холоде. А сама я стояла среди этого, как срезанный цветок в ведре. Вода есть, а корней нет.
И ведь я была права, права ровно на один пучок укропа.
Он пришёл в понедельник, когда рынок закрыт
У нас торговля с пятницы по воскресенье, а в понедельник тут пусто и гулко, только машины разгружают да мы разбираем, что не дожило. Я выбрасывала опавшую срезку, когда услышала знакомый скрип сумки с инструментом.
Он молча снял ту самую лампу, поставил новую, проверил, спустился со стремянки. Потом сел на пустой ящик и заговорил.
«Я укроп не ем, Нина. Совсем. Ни в каком виде».
Я так и осталась с ведром в руках.
«Я его четыре года относил в чайную. Женщина там на суп берёт, а меня за это кормит. Мне повод нужен был к тебе подойти, вот и весь укроп».
«Что же ты молчал?»
«Боялся, что выгонишь», сказал он и посмотрел прямо. «Ты и выгнала. А я всё равно молчал. Так что мы с тобой оба хороши».
Он застегнул сумку и сказал то, ради чего пришёл. Ему пятьдесят шесть, и кругами он больше ходить не намерен. А если я хочу его обратно, то сказать об этом надо вслух, в ряду, при тех же людях, там же, где я кричала.
«А иначе приду только чинить. И то по заявке».
Про коробочку он сказал коротко: «Лежит у меня в ящике с инструментом. Пусть полежит. Её ещё заслужить надо, и не тебе одной».
Суббота, тот же ряд, те же люди
Он встал в очередь, как все, между женщиной с коляской и пожилым мужчиной за гвоздиками. Стоял и молчал, руки в карманах.
За прилавком я простояла двадцать лет. Это моя броня: полметра фанеры, весы и касса, и все разговоры через них. В ту субботу я из-за него вышла.
«Люди, послушайте меня минуту», сказала я громко, чтобы услышали и у сырной, и у серебра.
«В прошлом месяце я тут кричала, что человек ходит ко мне за зеленью. Так вот, кричала я неправду. Он ходит ко мне не за зеленью. И я хочу, чтобы ходил».
Ряд молчал. Соседка с сырами вытерла руки о фартук и почему-то отвернулась. Женщина из серебряного ряда хлопнула в ладоши, один раз, негромко, и тут же сделала вид, что поправляет витрину.
«Хорошо», сказал он. «Тогда мне два пучка».
И заплатил, как всегда, до копейки.
Розмарин в консервной банке
Ту субботу с криком я себе не отменю. Она у меня останется навсегда: октябрь и мой голос на весь ряд. Мне и сейчас стыдно, когда прохожу мимо весов.
Мы не помолодели и не переделались. Он по-прежнему говорит через раз, я по-прежнему завожусь с полуоборота. Разница в том, что теперь он договаривает, а я успеваю прикусить язык. Иногда успеваю.
Коробочку он положил на прилавок в конце марта, между вёдрами с тюльпанами, при одной-единственной покупательнице. Сказал: «Открывай сама. Я больше сюрпризов не делаю, я теперь вслух говорю».
А до этого, в феврале, он принёс мне домой розмарин в консервной банке. У меня розмарин не приживался никогда, сколько ни пробовала. Этот два месяца стоял неподвижно, будто раздумывал, а в апреле дал новый побег. Позднему всегда нужно больше времени, чтобы поверить, что его не выдернут.
Мы бьём словом первыми, чтобы над нами не посмеялись. А потом стоим посреди своей правоты и не знаем, куда её деть.
Вам случалось ударить словом первой, чтобы вас не засмеяли? Расскажите в комментариях, чем у вас кончилось: успели вернуть человека или он ушёл насовсем?
Подписывайтесь на «Разнотравье», у нас про травы, про дом и про истории, которые случаются между делом, у прилавка и на кухне.
