Первый конверт я нашла под весами в четверг утром.
Серый, плотный, без марки и адреса. Внутри василёк, засушенный так ровно, будто его неделю держали под прессом. Больше ничего: ни записки, ни имени.
Через неделю появился второй, с вырезкой из старой газеты: как сушить смородиновый лист.
Весь ряд решил, что у меня поклонник
Я седьмой год стою за прилавком с травами. Тут вдруг стала приходить на двадцать минут раньше: проверить, не белеет ли под весами серый уголок.
Женщина с медового прилавка сказала, что так ухаживали при её матери: молча и вещами. Хорошо мне было ровно до третьего конверта.
Фотография чёрно-белая: тот же угол ряда, только навес деревянный, за прилавком незнакомая женщина в фартуке, вокруг неё пучки. На обороте карандашом, печатными буквами: «ЗДЕСЬ СТОЯЛА ОНА».
Прочитала один раз и поняла: меня выживают.
Я всё просчитала и ошиблась в одном
Подозрение растёт, как мята в грядке: отвернёшься на месяц, а она забрала всё, и ничего другого там не поднимется.
Сначала я думала на женщину с медового прилавка: место у окна лучшее в ряду, она давно на него смотрит. В июне зачем-то долго стояла у моей витрины. Но по четвергам она на оптовой базе, и это подтвердил весь ряд. Отпало.
Потом на хозяйку: решила вернуть прежнюю продавщицу и подводит меня к мысли уйти самой. Я показала ей фотографию. Она сказала, что этой женщины не знает, и ушла считать коробки. Тоже отпало.
Остался он.
Он приходил по четвергам. Липа, чабрец, две пачки смородинового листа, всегда одно и то же. В марте починил стеллаж и не взял ни рубля.
Конверты появлялись тоже по четвергам. Бумага та самая серая, в какую он заворачивал саженцы. Заказ он писал мне печатными буквами, точно такими же, как на обороте фотографии.
Юбилей лавки
Двадцать лет отмечали в зале над кафе у рынка: поставщики, весь торговый ряд, постоянные покупатели.
Я встала.
«Двадцать лет, и месяц, как мне под весы кладут конверты», сказала я в зал. «Чтобы я поняла, что стою на чужом месте. Тот, кто их носит, сидит за этим столом и передаёт мне хлеб».
Зал замолчал так, что стало слышно кухню. Он поставил тарелку и не поднял глаз.
А потом встала женщина с медового прилавка.
«Зоя, конверты мои», сказала она.
Что лежало в конвертах на самом деле
Её мать торговала травами на этом самом углу, когда ряд ещё был деревянный. Мать умерла в феврале.
Разбирая коробку, дочь нашла гербарий, вырезки и ту фотографию. Выбросить не смогла. На углу, где мать простояла тридцать лет, теперь стояла я. Надпись на обороте она сделала для себя, когда раскладывала снимки.
«Я один раз подошла сама, а вы спросили, подсказать ли мне чего», сказала она. «И язык не повернулся. Попросила его: он всё равно по четвергам мимо ходит».
«Меня просили не говорить, и я не говорил», сказал он.
И ушёл, не доев.
Душицу не слышно, пока не разотрёшь её в пальцах. Я в тот вечер растёрла себя при всех, и запах вышел не тот, на который рассчитывала.
Что я сделала потом
Извиняться я пошла не сразу и не наедине. Сначала купила три рамки, вложила под стекло василёк, вырезку и фотографию с деревянным навесом, повесила над прилавком, где видно всем.
А в пятницу позвала соседку и при людях сказала то же самое, только наоборот: что ошиблась и месяц целилась в человека, который таскал мне чужую память.
Он не приходил три четверга. На четвёртый пришёл: липа, чабрец, две пачки листа. Заговорила я первой: теперь была моя очередь.
«У меня вторая полка шатается», сказала я.
«В субботу приду. С уровнем», сказал он.
Пересаженное сначала лежит и не подаёт признаков, и кажется, что не взялось. А однажды утром выходишь, а оно стоит.
А вы придумывали человеку вину, а потом оказывалось, что придумали всё сами? Расскажите в комментариях.
Подписывайтесь на «Разнотравье»: тут про травы, дом и людей, которые оказались рядом.
